Весной тридцать второго Смок и Стэк снова ступили на знакомую землю. Много лет их не было в этом тихом уголке дельты. Война в Европе оставила в душах шрамы, а Чикаго научил их жестокой уличной науке. Теперь они вернулись не с пустыми руками.
Братья давно вынашивали одну идею. Они нашли участок с полуразвалившимися сараями, который принадлежал местному грубому фермеру, известному своими взглядами. Торг был коротким и жестким. Вскоре на том месте уже кипела работа: старые стены сносили, новые возводили. Цель была проста — открыть место, где уставшие после смены на хлопковых полях люди могли бы отдохнуть, выпить и послушать музыку.
Вечер открытия выдался душным. В переполненном зале пахло свежей краской, табаком и ожиданием. Главным сюрпризом стал молодой парень по имени Элайджа, сын местного пастора. Много лет назад близнецы, тогда еще мальчишки, отдали ему свою старую гитару. Теперь же его пальцы вытягивали из струн такие грустные и пронзительные звуки, что разговоры в баре стихли. Казалось, сама душа этих мест плакала в его блюзе.
Эти звуки вышли за пределы шумного зала. Они просочились сквозь деревянные стены и поплыли в темноту ночи, достигнув ушей одинокого странника. Тот стоял в тени кипарисов, неподвижный и бледный. Он слушал, и в его холодных, старых глазах, помнивших совсем другие берега — зеленые холмы Ирландии, — вспыхнул незнакомый, жадный интерес. Музыка, рожденная здесь, в болотистой жаре Миссисипи, нашла своего самого неожиданного слушателя.
